Олимпийские игры в Tom Waits.

[Питер, БКЗ "Октябрьский", 19 декабря 2002 года]

"Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. а впрочем.
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это храм,
и храм искусства.
Кто же виноват, что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры.

(И.Бродский, "Остановка в пустыне")

фото: Алексей Осташев
Увы, но классик был прав: Октябрьский стал храмом Пугачихи, Газманова, Розенбаума, Петросяна и иже с ними. Но иногда знамена веры, "непокоренной веры в добро", поднимаются над Октябрьским. Да, давненько Гарик не жарил в в этом зальчике. Получается, почти 3 года: с самой презентации "Барышни и дракона". И вот - опять все там же.

фото: Алексей Осташев
На заднем плане сцены возвышалась как портрет Сталина в финале "Утомленных солнцем" перечеркнутая лапа. Народец разгуливал по импровизированой "яме" и потягивал кто что: кто пиво, кто коньяк, кто сочок... Несмотря на инфернальный глас свыше, возвещавший, что "в связи с пробками концерт задерживается на час", свет в зале погас где-то в двадцать минут. На сцену вместо Гарика вынырнули знакомые лица - наш питерский отменный "Billy Band" и на удивление похожий на Тома Уэйтса после краткого превью на баяне возопил: "Билли Бэнд. Игры в Том Уэйтс". Все, ты сказал - я понял! И вот уже крохотная (человек десять) кучка народу уже пляшет под "Rain dogs", "Blue valentine from prostitute...". Тетка передо мной крикнула "Хорошая группа!!!". Бедный Уэйтсоподобный контрабасист ответил учтиво и даже кокетливо: "Увидимся после концерта, детка". Завершилась томуэйтсовская эпопея кладбищенским вальском.

И вот уже посреди песни на сцену паровозиком выходят Лена с Петей, за ними Леша с Митей, потом за барабанами замаячил Митрофаныч, стыдливо показался из-за тряпочек-марлечек Руша и вот уже Гарик пляшет и трясет бубном. Все происходящее еще видно на экране, где ранее была высвечена лапа. Стоило уэйтсоманам уплыть, как Гарик принялся скакать, как горилла в зоопарке, на одной ноге по стулу под "Telephone call from Istanbul". И вот уже все знакомые ужимки. За "Ангелом" последовал "За окошком месяц май", и "Осень" с жутко трогательным видеорядом на экране. Дедушка, стоящий за мной аж выдавил скупую мужскую слезу, видя шестидесятников, бегающих под майским дождем. Ну а потом последовали и "Ночной полет", и "Белла чао", под которую на экране Гарика не было, а были какие-то огненные круги.

фото: Евгений Васильев

фото: Антон Фомин

Вдруг Гарик стал извиняться и говорить, что не по его велению, но по питерскому хотению не он один сегодня в "Октябрьском", а с ним Колибаба. Еще один культовый персонаж питерской сцены: Эдакая Манька-Облигация в пунцовом рваном платье, в чулках в крупную сетку и с баяном. Надо сказать, что именно с ней теперь играет "Ленинград", а не со Шнуровым - тот себе новых музыкантов набрал, как хармсовский Лев Толстой: ему и так детей целую кабриолетку привезли, а ему все новых надо. Все "Неприкасаемые" гордо удалились, а Гарик спел со Светой Колибабой страстное танго про то, что без нее ему не жить. Получилось красиво, хоть Иваныч и пел по бумажке. Спев еще песенок, Колибаба испарилась, как проституирующий мираж, Гарик вернулся на сцену, а ваш покорный слуга - в яму. Тут же я оказался припертым к сцене, буквально перед носом у Гарика. После исчезновения за сцену Гарик будто преобразился: Колибабу напугал своим "паумпаумпаумпапа" из "Сереньких ежиков". И вот Гарик полил меня водой, пивом, опрокинул на меня бутылку коньяка и отфачил монитор бешеными криками. А окружил меня такой паноптикум, что хоть святых вон выноси: бухой в сосиску дядя хватал Гарика за ногу (тот не мог отбиться от него секунд десять), тетенька, делающая страшные глаза, существо, делающее в нос Гарынычу козу и подпевающее тоненьким голоском. Но когда дядю с коньяком и штаниной Гарика стало тошнить, я сменил дислокацию. Одна песня превращалась в другую: так "Анджела Дэвис" превратилась в "Янки Додсона", на котором молчание перед фразой "Именно за это я и прозвал его Янки Додсон" ввело зрителей в экстаз. Но как все отрывались под "Бабушку"- вы бы видели. Дяденьки орали, а тетеньки... боюсь даже сказать, что вытворяли тетеньки! Кульминацией стала "Полюби меня!". На ней все вывалили на сцену: "КолiБаБа", "Билли Бэнд". Гарик дал микрофон в зал и устроил импровизированную "будку гласности". Но народ питерский не понял, что с этой штукой делать и вывалили на сцене в составе пяти человек. Все плясали, ломали инструменты и микрофоны, свистели. Особенно упертым оказался один дядька, рвавшийся выйти с Гариком, "Неприкасаемыми" и их корешами на поклон, пока его не выгнали со сцены охранники. С концерта я удалялся гордый, политый всем, чем только можно... Просто какой-то театр жестокости Антоньена Арто*.

________
* АРТО, АНТОНЕН (Artaud, Antonin) (1895–1948), французский поэт, актер и режиссер, снискавший известность главным образом своей радикальной программой преобразования драматического искусства, особенно идеей «театра жестокости». По своему воздействию, утверждал Арто, театр схож с чумой: он «заставляет людей увидеть, каковы они на самом деле, он срывает маски, обнажая ложь, распущенность, низость и лицемерие мира».

[назад в хроники]