"Почему я не был молод в шестидесятые?..."

Недавно я прослушал альбом «Боцман и бродяга», записанный тобой вместе со Скляром, и подумал вот о чем.Тебе не кажется, что сейчас наметилась тенденция к размыванию отечественного рока, его переориентации, отходу от западного звучания в сторону советской музыкальной традиции? Я имею в виду не молодежь, тем более или менее все ясно, а музыкантов твоего поколения.— Я думаю, что это нормальный процесс. В тех работах, которые каждый из нас сделал за последнюю пару лет (я имею в виду своих друзей: Костю Кинчева, Сашу Скляра...), — в них есть какой-то фолк.Последний альбом Кости Кинчева не похож на прежнюю «Алису», по крайней мере неожиданный для «Алисы». Я думаю, это вполне закономерно. Даже в силу возраста.Мы стали взрослыми людьми, и борьба за имидж, за чистоту стиля, за некую актуальность — движение борьбы — уже закончилось. Наступила пора осмысления и... свободы. Потому что появился опыт. А когда приходит опыт, человек становится более свободным. Конечно, относительно, поскольку человек всегда несвободен. Но всетаки моменты, которые тебя раньше сдерживали, отходят на второй план, и ты как бы становишься от них более независим,нежели прежде. Например, раньше я думал так; эта песня у меня может быть, а эта-нет. Почему? А потому что эта песня не соответствует моему стилю, или стилю моей команды, или музыки, которую я сейчас играю или разрабатываю. Теперь эти вопросы уже давно на самом деле — передо мной не стоят в принципе. Поэтому если вместе со стихами возникает некая музыкальная конструкция, то она воспринимается как данность. Если она появилась внутри тебя,то ее уже не нужно анализировать. Это верно, и все. Это раз. Два (я много думал и говорил с друзьями об этом): из нас выпирает европейская традиция в музыке, то, что французы называют "шансон". У нас это называется «песня». Мы и рок-музыку-то всегда воспринимали через слово. Чего в принципе изначально не было в американской музыке. Потом слово и там приобрело значение, а потом опять ушло на задний план. Есть там, конечно, и сейчас музыканты, для которых текст имеет огромное значение: Брюс Спрпнгстин. например. Том Уэйтс, Ник Кейв, если брать современных.

— Ты знаком с их текстами?

— Да, конечно.

— Ты специально интересовался текстами этих музыкантов?

— Да. Тома Уэйтса я вообще люблю уже много лет, у меня есть все его альбомы.

— А если поискать аналогию среди наших музыкантов, на кого noxoж Том Уэйтс своими текстами по духу, по настроению?

— Думаю, ни на кого. Это абсолютно своеобразный человек.

— А ты начинал с какой музыки? Насколько я знаю, то была усложненная музыка, даже достаточно серьезная.

— Не знаю, насколько она могла быть серьезной в семнадцать лет, но если говорить о группе «Закат солнца вручную» еще до 'Бригады С', — то это была психоделическая музыка, навеянная хиппистскими настроениями молодежи той поры, середины семидесятых, злостным увлечением группами Yes, Pink Floyd, Jethro Tull и так далее. Туда же, до кучи, — Slade и Led Zeppelin. Вот такой музыкальный винегрет .Недавно, кстати,приезжали ко мне ребята,которые играли тогда со мной в этой команде, и привезли старые записи — альбомов пять. И, когда я уже сейчас все это прослушал, меня удивило, что мы играли такие длинные композиции —со сменой ритмики и все такое... В музыкальном отношении они были по-юношески максималистские,но философски осмысленные. Странно все это было...

— Но тогда такая музыка была актуальна.

— Я думаю, да.

— Странные ты сигареты куришь. Дамские.

— Ага, гвоздики. Есть еще «Голуаз». Это заначка. Вообще я люблю трубку, но сейчас остался без нее, пропала где-то.

— А что не купить новую?

— Жду, когда придет новая коллекция: у меня знакомые ребята в одном магазине. Как только получат, поеду подбирать.

— Какие трубки предпочитаешь?

— Французские Chacom.

— Вернемся к ранее сказанному. Ты и музыканты твоего поколения yже не борются за чистоту стиля, приобрели внутреннюю свободу и играют музыку, исходя из внутренней потребности. А можно ли говорить об интересе к отечественной традиции как об общей тенденции в музыке?

— На мой взгляд, нельзя. И вот почему.Сейчас мы переживаем очередной кризис искусства. Кризис искусства формирует новое сознание: новые формы искусства, новые воплощения в искусстве. И это абсолютно позитивный процесс. Возникают и суррогаты, как в конце семидесятых — начале восьмидесятых диско-музыка. А сейчас, в конце века и тысячелетия, — рэп,бэп, хереп, все что угодно. Кроме того, волна синусоиды в развитии рок-музыки двадцатого века сейчас на спаде. И мы приходим, совершенно не задумываясь и не придумывая это, к тем формам, которые были в тридцатые, двадцатые годы и даже в конце девятнадцатого века. То есть мы убегаем на век назад, и для нас это вполне естественно. Но в то же время формируется «та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли».Может, она родится еще только лет через пять, но уже сейчас, где-то в глубине, формируются новые тенденции, которые мы не видим. Мы уже не можем являться носителями нового языка в искусстве. Вот Rolling Stones изобрели свой саунд и используют его уже тридцать лет. Но примеряют его к новым временам, подстраиваются. Другой путь — это путь Питера Хэммила, который сформировал собственное сознание внутри себя и облекает его в форму рок-музыки. И оно абсолютно вневременное. Также и Том Уэйтс. Это две составляющих некоего единства. Но это НАШ конец века. А новое возникает на осколках старого. Нужно разрушить старое, полностью, но пропустив через себя. Нигилизм-отличная штука. В юности нам кажется, что мы изобрели что-то новое, а став взрослее, мы начинаем сутулиться, как папа, шаркать ногами, закуривать, прищуриваться, как он. Наши девчонки становятся все больше похожи на матерей... Тоже происходит и в глубинных вещах: мы возвращаемся к тем истокам, которые вошли в нас когда-то, но мы их не заметили.

— И эволюция твоей музыки отражает проживание твоей жизни.

— И меня самого.

— А то, что ты вспомнил родителей, это метафора или ты действительно чувствуешь, что ты и твои друзья становятся похожими на них?

— Нет, не метафора. Это вполне точно. Я много раз замечал это на себе и на своих друзьях.

— Ты сказал о появившейся с годами свободе. Но ведь часто она приводит к отсутствию материальных благ. Сказать честно, зайдя к тебе, я был несколько удивлен: чтобы. жить в такой скромной квартире, достаточно быть человеком, а не известным на всю Россию музыкантом. Да и характерной машины у подъезда я не заметил.

— Могу сказать, что скоро мы переезжаем и новая квартира будет больше. И машина у меня скоро будет. Такая, как я люблю: джип GMC Explorer. Я люблю большие квадратные машины. А раньше была Opel Frontera. Тоже джип. И первая машина тоже была джип — советский джип «Нива».

— А чоппер ты не хочешь купить? Тебе бы пошел мощный мотоцикл.

— Знаю. Но не хочу. А квартира... Понимаешь, это все наши ностальгические заблуждения, за которые мы еще цепляемся.Все изменилось. Да, ни меня, никого из упомянутых ребят-музыкантов моего поколения нельзя назвать богатыми людьми. Но людьми выше среднего достатка назвать уже можно. Это так. Хотя гонорары за концерты, которые получают рок-команды и мы в том числе, отличаются от гонораров поп-звезд: они ниже. Но уже незначительно. А гонорары, которые платит нам издатель за новый альбом, теперь зачастую и не отличаются вовсе. С каждой новой работой появляется все больше и больше предложений от издателей. И каждый издатель предлагает больше, чем другой, и уже интересуется, сколько хочешь ты. И если раньше названная сумма подчас вызывала недоумение у издателя, то теперь можно назвать сумму с большим количеством нулей, и это будет воспринято нормально. Если, конечно, он заинтересован в тебе лично. Так что пора бессребреничества у нас, по крайней мере у меня лично, тьфу-тьфу, прошла. Но это ничего не меняет в моей жизни.. Сегодня деньги есть, завтра их нет... Вообще, если бы деньги были целью, мы бы, когда-то начав, музыкой теперь бы не занимались.А чем-то другим. Это все как-то само собой получается...

— С твоим совместным со Скляром альбомом «Боцман и бродяга» было именно так? Была борьба издателей за него?

— Да, конечно.

—А они знали, за что боролись? Вообще, как ты представляешь издателям свой материал? Даешь демонстрационную ленту?

— Нет. Чаще всего я делаю полностью альбом. Но с «Боцманом и бродягой» было по-другому. Это отдельная история. У нас было предложение от трех издательских компаний...

— Они уже знали материал?

— Да, они были на концертах. И предложения по гонорарам были достаточно высокими. Но потом нам позвонил Андрей Гаврилов, который представляет Solid Records. Он сам известнейший коллекционер, выпускает Владимира Высоцкого (у него права на всего Высоцкого), Александра Галича, собирается выпустить Алешу Димитриевича... И когда он позвонил, мы сразу встретились. Гонорар, который он нам предложил, был ниже, чем нам предлагали другие, но мы выбрали именно этого издателя, потому что и я, и Саня считаем, что это честь для нас — выйти на его фирме. Мы его глубоко уважаем. Понимаешь, это человек-история, который рядом с тобой. Например,у него есть самый последний домашний концерт Галича за два часа до самолета. Он знал этих людей лично, он с ними дружил.Вот так подумаешь: с тобой рядом история ходит, сидит, курит. Странное ощущение.

— Но Solid вроде бы не рок-музыку издает?

— Да. Так ведь в том и дело, что Андрей занимается этим не ради прибыли. То есть в первую очередь не ради прибыли. Это совершенно точно. Он занимается этим делом из своей большой любви к тем, кого издает. Как все коллекционеры, как все одержимые люди. Это вызывает глубокое уважение. Я с удовольствием сделал бы что-нибудь еще для него.

— Это что-нибудь будет примерно в том жe духе, что и «Боцман»?

— Не знаю.

— Но к Высоцкому и Галичу ты относишься с пиететом. И к Утесову — здесь уже прямые ассоциации, если не сказать — прямые аналогии.

— Бесспорно. Но пока не знаю, что это будет. А Андрей мне позвонил и сказал: «Если у вас будет какой-нибудь материал для меня, я бы его с удовольствием издал». Интересно, мы с ним общаемся на «вы», хотя знаем друг друга хорошо. С ним очень приятно общаться на «вы»... Так мало людей, с кем приятно общаться на «вы». Честное слово. И я ему сказал: «Да, Андрей, я обязательно что-нибудь сделаю для вас». И я точно сделаю, потому что я этого хочу. Не знаю, когда это будет, но обязательно сделаю какую-нибудь работу для него.

— А ты не боишься потерять своего прежнего слушателя при этом?

— Не знаю. Я никогда об этом не задумывался. На самом деле я по большому счету и не знаю, кто мой слушатель. Дело в том, что на концерты приходят 14-15-летние мальчишки и девчонки и приходят бабушки, которым шестьдесят, приходят родители с маленькими детишками: я это видел много раз. Позавчера я это видел в Алма-Ате, на прошлой неделе — в Одессе.Там ко мне подошел устроитель концерта и говорит: «Тут пришла женщина, лет пятидесяти — пятидесяти пяти, у нее не хватило денег на билет, и я ее пропустил. Очень хотела попасть на твой концерт, сказала, что любит твою музыку». Я к этому уже привык, потому что постоянно подходят пожилые люди и говорят трогательные слова. А в большей степени я свою аудиторию никогда особенно и не знал. И в принципе даже в те боевые времена, времена «Бригады С», некий момент отвержения аудитории с моей стороны присутствовал. Я стеночку-то ставил между собой и аудиторией. Так, слегка.Тем более никогда с ней не заигрывал. В жизни никогда. Не могу сказать, что это мне не было нужно, конечно, нужно было: все мы честолюбивы в большей или меньшей степени, но чтобы для меня это играло какую-нибудь заметную роль — никогда. Я терпеть не могу фан-клубы, я не люблю клакеров, не люблю людей, которые звонят мне или пишут что-то на стенах.

—А в ночных клубах ты играешь?

— Да, играю. Крайне редко, но играю.

— Из-за денег?

— Нет. Вовсе нет. И я уже много говорил об этом.

— Но между стадионом и ночным клубом есть существенная разница.

— На стадионе и в клубе мы играем принципиально разную музыку. Скажем так: в клубе музыка более интимная, сдержанная.

— Я не представляю тебя в ночном клубе. Тебе удается перестроиться? Изменить имидж?

—Я его никогда не меняю. Вообще я никогда не думал ни о каком имидже. В ночном клубе... Есть у меня такая мечта-идейка: я хотел бы сыграть в Париже, в ресторане «Максим», где пели Александр Вертинский и Петр Лещенко. Это ресторан, но там пели великие певцы.

— Ты не хотел, чтобы тебя любили одни и не любили другие? У тебя нет антипатии к какой-нибудь определенной социальной прослойке общества?

— Абсолютно нет. Знаешь, когда Фета однажды упрекнули в том, что он выпустил свои стихи на плохой бумаге (это было дешевое издание для рабочих), и намекали на ее предназначение, он ответил: «Хорошие стихи могут облагородить даже жопу». Что я имею в виду? Задача художника, его предназначение — я давно это понял, и это не только мое мнение — объединять людей, а не разъединять. Все мы, какими бы мы ни были, — от самого последнего бандита до самого высокого интеллектуала — объединены обыкновенными человеческими чувствами. Эти чувства: любовь, грусть, тоска,дружба, отчаяние. А они присущи каждому человеку, самому последнему Чикатило.Они — это то, что объединяет всех разъединенных людей. И все это есть в искусстве. В искусстве нет только ненависти. Так что я не делаю каких-то специальных усилий, не перешагиваю через самого себя, чтобы петь в клубе. Я же не сажусь специально, как поэт-песенник, чтобы написать что-то. Все, что я пою, родилось помимо меня. Это некие мои мысли, переживания. Почему я должен разделять людей, которым я говорю о своих переживаниях? Другое дело, что один их может принять, другой — нет. При этом не обязательно нравиться. Я же не к девушке иду на свидание, которой хочу понравиться, и для этого бреюсь, одеваюсь и прочее. Так что, решить, кто лучше: какой-то взрослый дядя или ребята со стадиона? А никто не лучше. И то и то в кайф. И там и там — шаманство, крысолов, дудочка.

— Крысолов, дудочка... А если менее образно — энергетика, которая всегда есть в твоих песнях? Для тебя есть такое понятие в музыке?

— Конечно, есть. К рок-музыке оно точно относится.

—А к поп-музыке, которую ты, похоже, не очень любишь?

— Я не могу сказать, что не люблю поп-музыку. Есть песни, которые мне очень нравятся, есть поп-исполнители, которые мне очень нравятся.

— Например?

— Леня Агутин. Мелодист великолепный. У него хорошие, очень «милые песенки», как говорил Вертинский, «Милые песенки» — это не обидные слова. Мне нравится Меладзе, потому что это певец, каких давно не было на эстраде. Певец с диапазоном, которого я не слышал давно. Как он им владеет — это непонятно, мурашки по коже. Это хорошая эстрада. Конечно, я не пойду на концерт специально, но когда я это слышу, мне это нравится. И есть то, что является мерзостью. И я это отвергаю, как всякий интеллигентный человек. Потому,что это унижает меня лично. Я сразу выключу это. А что касается меня, то никакого специального секрета этой самой энергетики я не знаю. Просто что-то сидит внутри, я это выражаю, и получается так, как получается.

— Любая музыка должна быть с энергетикой!

— Да. Вообще все искусство в целом энергетично. Как и религия. Точнее, не религия, а религиозность. Но природа этой энергии разная. Посыл разный.

— Раз уж ты затронул религиозность... Знаешь, мне кажется странным: с одной стороны, твоя музыка разрушает религиозность, с другой — в ней есть что-то глубоко этическое, что неизбежно должно веру пробуждать. Modern быть, как-то неожиданно, даже парадоксально. Это не комплимент. А ты сам верующий человек?

— Честно говоря, даже и не знаю. Наверное, да. Но не эзотерически верующий — точно. Я склонен к утопическим переживаниям, поэтому в разные времена я по-разному относился к религиозной доктрине, к религии в целом. Если попытаться быть серьезным, соответствовать теме, то моя вера совершенно проста, наверное, как и у всех: что есть хорошего, то есть Бог, что плохого — то не Бог. В то же время это не мешает мне время от времени увлекаться шиваизмом, дзэнбуддизмом, некими шаманскими вещами,индийскими культами и отождествлять себя с ними полностью, абсолютно. Потом все это бросать, переходить на атеистические рельсы, говорить, что жизнь физиологична полностью, и что когда я помру, то меня съедят черви, и что это ништяк, потому что физиология — это круто. А потом опять —нет! — бросаться назад: «Прости, Господи! Я буду добрее». Короче, вечный путь сомнений. Наверное, я не хотел бы стать аскетичным верующим, набожным. У меня есть друзья, которые стали такими людьми. И ты знаешь, может быть, я говорю странные вещи, но мне некоторых из них почему-то жаль. Конечно, каждый человек делает свой выбор, и мой друг тоже сделал свой выбор: он изменился, он стал другим. Но я знал другого человека, я любил другого человека. А сейчас — стена. И мы не говорим. А когда говорим, мы не слышим друг друга. Потому что он за стеной. А я не хочу туда: мне здесь кайфово. Может быть, когда-нибудь, когда я стану стареньким дедушкой, я этого захочу,но сейчас, специально... Я устроен иначе, вот в чем дело. Наверное, какие-то потрясения должны случиться, чтобы уйти от всего и прийти только к Богу...

— Ты часто употребляешь слово «кайф»: «Мне кайфово здесь...»

— Нет, ну не то, чтобы кайфово или нет, а, точнее, комфортно или нет. Моему телу. Вот оно, здесь, и я не хочу перескакивать в другое состояние... Хотя иногда хочу, конечно. Но так, чтобы там остаться?... Как-то страшно. Уйти туда и не вернуться — это не бывает просто так.

— А насколько важен кайф в твоей Жизни? В том смысле, в каком это слово употребляют в рок-н-ролле: «в кайф», «с кайфом»? За этим что-нибудь стоит?

— Нет. Просто слово.

— Когда играешь, есть кайф?

— Это другие чувства. Они не оформляются в слова. Это что-то на уровне фона: гудит внутри. В языке нет таких слов. Их не существует в принципе. Есть форма, есть суть, а слов нет.

— То есть ощущение вполне конкретно, и, когда ты играешь, ты его четко переживаешь. Но выразить словами его нельзя.

— Да его поймать даже трудно. Словами можно обозначить только приближение этого состояния: «Вот оно начинается, вот оно идет». И пошло. У каждого это по-своему, но, наверное, каждый это испытывает.Но словами, как это происходит на сцене... нет, это не передать.

— Прямо-таки пограничная ситуация.

— Да-да. Как хотеть приоткрыть ту дверь, в которую войти нельзя никогда. Но заглянуть туда можно. А потом закрыть и отойти. Хочется открыть, а войти нельзя.Потому что уже не вернешься: она захлопнется навеки. В Алма-Ате меня спросили по этому поводу: «Ну как же так? Вы же вообще... Что вы творите... Это же с ума сойти...» Я так посмотрел на эту девушку —она была хорошенькая такая, — сделал дурной глаз и сказал: «А наша работа такая —умирать».— Конечно, это шутка дурацкая. Но в каждой шутке есть доля шутки...

— Скажи, а почему, на твой взгляд,все стоящие музыканты — или наркоманы, или алкоголики, или, по крайней мере, любители выпить?

— Это вопрос, скорее, к психиатру, а не к музыканту.

— А если рассматривать в общем, зто как-то связано с образом жизни музыкантов?

— Думаю, да. На гастролях — в меньшей степени, там можно вести даже спортивный образ жизни: пробежечку утром,молочка, покачаться... Это связано с другими вещами — со стрессом. Все это не начинается просто так. В основном это кризис. Или это ощущение того, что ты узнал или почувствовал НЕЧТО, что больше тебя, и тебе не хватает нервов, чтобы это воспринять. Или наоборот: боязнь тупика, что уже не будет встречи с этим НЕЧТО. Как известно, все лучшие произведения искусства были созданы или с похмелья, или в абстинентном синдроме. Александр Сергеевич — кокаинист, «Мастер и Маргарита» Булгакова — морфий,Эдгар Элан По, Утесов, Высоцкий. Это как расплата, что ли. Это ведь путь в могилу. Но почему-то это происходит. Эксперименты с наркотиками в рок-среде или в среде интеллектуальной молодежи интересны в возрасте семнадцати — восемнадцати лет, когда мы начинаем беседовать о книгах, вместе прослушивать какие-то музыкальные произведения, а потом обсуждать их — некий ритуал... Или религиозные концепции: мандалу хотим увидеть, и нам нужно освободиться — опять ритуал.Взорваться и улететь. Потом все это пропадает к чертовой матери и остается примитивный алкоголизм и наркомания. Вот и все. С кем-то это остается на всю жизнь.Но как провокация на определенном этапе это случается со всеми. Может быть, это физиологическое несовершенство организма. Как компенсация. Чтобы переключиться на другой уровень.

— Путешествие в творческое пространство перед тем, как начать чтото создавать?

— Или после того. Потому что есть совершенно непереносимые вещи, которые ты физически не можешь вынести: не можешь сидеть, стоять, ни с кем говорить или хочешь со всеми сразу говорить, хочешь одиночества и в то же время хочешь быть со всеми. И эти да-нет, да-нет приводят к тому, что уже — все, и ты видишь выход в виде... и весь мир в кармане. Клево!

— Ты не с чужих слов об этом говоришь?

— Ну ты же сейчас со мной беседуешь? Поэтому только о себе.

— А допинг перед концертом?

— Нет. Абсолютно нет. Я никогда этого не делал, за исключением юности, когда портвейн был ритуалом. С тех пор никогда. Ну когда-то может марихуаны чуть-чуть. Остальное — нет. Потому что теперь и просто физиологически усталость наступает минут через десять. И потом, то состояние, о котором мы говорили, оно уже само по себе заменяет все наркотики в мире. Единственная цель, о которой я всегда говорил, заключается в том, чтобы уйти от контроля. Я это говорил всем музыкантам,которые приходили в группу. Это были мои первые слова в разговоре с ними: «Старик,существуют ноты, аккорды, ты все это умеешь, это хорошо. Но самое важное — ты должен уйти от контроля. Это твоя задача. Она в том, чтобы ты был абсолютно бесконтролен. И тогда все взорвется, и ты действительно улетишь. И два с половиной часа будут секундой». И это происходит. Не могу сказать, что каждый раз, но происходит. Это больше чем наркотик. Или одна из форм наркотика.

— То есть наркотики в рок-музыке это не стиль жизни, а способ добиться вполне конкретной цели?

— Думаю, да. Стиль жизни — это у наркоманов, к которым у каждого из нас отношение... От жалости до пренебрежения,как к чему-то грязному. Когда талантливый человек исторчится, сопьется — его жалко: «Черт, какие надежды подавал».Верна старая русская поговорка: пить -пей, да дело разумей. И к этому, наверное,все так относятся, и везде. Как стиль жизни, как имидж, о чем мы говорили, — да,но опять в определенное время. Потом все проходит. Все мы прошли через это. В юности, в молодости формируются определенные популяции — наш круг общения. В нем могут быть десятеро, могут пятьдесят,могут четверо. И мы там в данный отрезок времени живем по единым принципам...Может быть, нам это только кажется, но тем не менее мы общаемся, передаем друг другу энергию, свои мысли и тэ дэ и тэ пэ.В каждой популяции существует свой ритуал, существует своя иерархия и все такое.Потом эта популяция или растет, или, чаще всего, с годами распадается, и человек приходит к одиночеству. Из популяции остаются двое, трое — но на всю жизнь. Потому что эти трое уже разных человека сформированы в одной среде, потому что когда-то нас было много и мы... отдавали свои мозги друг другу. Вот в чем дело.

— И такие двое-трое у тебя есть?

— Конечно.

— Значит, ты не один, и одиночество, наступающее после распада популяции, о котором ты говорил... К тебе это не относится?

— Нет, ко мне относится... Вообще радикальное одиночество...

— Состояние художника, необходимое для творчества?

— Это да. Но то, что у меня есть близкие друзья, которым наплевать, чем я занимаюсь и кто я, — они любят меня просто за то, что я живу, — это правда. И я так же к ним отношусь. Я дорожу ими. Это как любовь.

— Это твои личные, старые отношения с друзьями. Наверное, ты дружишь с кем-то семьями. И тогда уж скажи о своей семье два слова.

— Я женат давно, много лет.

— Какой раз? Первый?

— Единственный. Скоро одиннадцать лет. Обыкновенная семья. Познакомились еще в юности. Ольге тогда было пятнадцать лет, мне — семнадцать.

— Твоя жена как раз из популяции, о которой ты говорил, из твоего круга общения?

— Да, но... Не только. Понимаешь, я думаю, мы много прожили вместе, и теперь трудно, просто невозможно воспринять другого человека рядом с собой. Ему просто нет места. И не будет места. Чтобы появился другой человек, мне надо так измениться... Совсем. Как в религию уйти.

— Должно быть, ты — однолюб?

— Конечно. Я однолюб, однозначно. Это точно совершенно. Конечно, мне, как каждому мужчине, нравятся симпагичные девушки. И у меня, как у каждого мужчины,есть свой любимый тип девушек. Это не те, которых показывают по телевизору. Короче, русский тип. Это девушки, на которых женятся. На них я сразу обращаю внимание. Но не более того.Если брать всякие штуки, влюбленность... Конечно, глупо это отрицать. Каждый из нас периодически бывает влюблен.Можно быть влюбленным пять минут, можно пятнадцать, можно пять дней. Это очень хорошее, доброе чувство, оно начинает тебя волновать. Я люблю это чувство.Оно возникает, но оно... просто чувство.Оно потом проходит.

— Не ожидал встретить однолюба среди рок-музыкантов.

— Полно. Я очень много таких людей знаю.

— Скажи, если ты знаком со своей женой с той поры, когда ей было пятнадцать лет, значит, все твои приключения в свое время прошли у нее на глазах? По крайней мере, она знала о них, знала твою жизнь.

— Да, конечно, она знала. Как относилась? Мы никогда не говорили об этом. Она неревнивый человек. Я — ревнивый. Как все мужчины. Ольга очень сдержанный человек. Я часто несдержанный. Наверное, мы одно целое. Инь и Ян. Кроме того, — гороскопы, конечно, дурацкая вещь — она Лев, а я Стрелец. Мы абсолютное сочетание. Кроме того, у нас одна группа крови, один резус-фактор. Она в раннем детстве чуть не умерла и чудом осталась в живых, и я тоже. Какие-то странные вещи.

— Это похоже на судьбу.

— Да. Поэтому, если о нас говорить, все мои друзья рок-н-ролльщики знают мою Ольгу. Я не хвастаю, мы действительно очень дружны.

— Твоя жена — это твоя муза?

— Зачастую да. Почти всегда. В той или иной степени мои песни связаны с ней.

— Ты берешь ее на гастроли?

— Нет, Ни разу.

— А на концерты?

— Она давно перестала ходить на мои концерты. Она может прийти на концерт, когда ей самой захочется. Сашку берет. Недавно к Сане Скляру ходила на концерт в Горбушку. На «Алису» хотели сходить. А на мои? Чтобы специально — нет. Это прошло. Для нее рок-музыка — штука привычная.

— Давай опять вернемся к музыке. Ты согласен с тем, что твоя музыка мужественная?

— Нет, не задумывался и даже не предполагал, что моя музыка мужественная. Отчаянная — более точное определение. Мои песни не патетичны и не жизнеутверждающи. Зачастую они мрачны и грустны, но...

— А понятие мужественности — ты смог бы это сформулировать?

— Для меня это ассоциируется с Великой Отечественной войной. На войну пойти добровольцем — вот мужественность.

— Но это было и прошло. Сейчас войны другие.

— Да, сейчас войны другие. Я бы закосил. Не знаю, что такое мужественность. Но это военное понятие. Оно не относится к мирному времени. Если только в огонь броситься или под нож пойти.

— А мужское начало?

— Чувство справедливости — вот мужское начало. Мужичье чувство справедливости. «Вовка — настоящий мужик. Он говна не сделает никому. Он справедливый».

— Если я не ошибаюсь, ты, ценишь ясные, простые чувства. Без поворотов. Чувства, существовавшие всегда.

— Да, конечно. Однозначно.

— Это не имидж?

— Да нет, какое там.

— Значит, твой имидж, если употреблять это слово, — это не упорная работа со стилистом, а просто каков ты в жизни, таков ты и на сцене?

— Это совершенно точно. Старик, мне тридцать семь лет будет в этом году. Какие на хрен стилисты? Я это слово услышал пару лет назад и совсем недавно понял его значение. Слово «имидж» тоже появилось не так давно.

— А вообще, то нормально, что человек в жизни такой, а пройдя через костюмерную, через стилиста, он на сцену выходит совсем другим?

— Да, конечно. В определенной музыке,в определенных видах искусства. Это нормально там, где это нужно.

— К рок-музыке зто отношения не имеет?

— Нет, конечно. А в классической — да.Но при этом для Ростроповича фрак — этотолько одежда. А его душа — это виолончель со смычком. А в жизни он не ходит во фраке. И я не хожу в смокинге, хотя он у меня есть. А хожу в джинсах и майках. И в этом же я выхожу на сцену. Но иногда я выхожу на сцену и в смокинге. Когда мне хочется тихо сесть и тихо сыграть. Это тоже здорово. А вообще, одежда — она и есть одежда. Вот и все. У тебя вот жилетка красивая. Но ты ведь ее носишь потому, что она тебе нравится. Это ведь не имидж. Так и здесь. Хотя... Ты прав, наверное. Начиналось все давно, много лет назад, когда я придумал концепцию, которая стала называться «Бригадой С». Я был просто одержим футуризмом, идиотизмами, которые придумывал сам, был одержим довоенной и послевоенной модой. Сделал себе вот эту прическу, которую теперь все носят и которая называлась «бокс», стал носить отцовские костюмы и ботинки узкие, узкие очки пятьдесят пятого года, «киски» назывались, — все то, на чем потом появилась группа «Браво»... Тогда это был имидж. Тогда это было потрясение. Когда мы шли на концерт с моим другом, который одевался так же, как я, только у него был пиджак серо-синего цвета с желтыми квадратами и ватными плечами, но не как у стиляг — с набитыми,а со спущенными, как перед войной носили, в галстуках и носках той же поры. Ольга шла с нами на концерт в толпе длинноволосых ребят метров за сорок. Она говорила: «Мне с вами стыдно идти». И еще у меня был значок «Какой-то съезд партии»,потом был значок «Отличный тракторист»,потом — «Владимир Ильич Ленин вечен» или вроде того, потом «ОСОВИАХИМ»,потом «1-й приз ГТО» — он у меня до сих пор на куртке, на «бомбере»...

— Не коллекционируешь, случайно?

— Где-то валяются. Вот это было клево. Это был поиск, провокация. С этого, может, и возникла «Бригада С», ее фактура. Я тогда очень сильно увлекся Утесовым. И так появилась та «Бригада С», о которой потом было написано, что она изобрела новый музыкальный стиль. В умных книжках про это стали писать. Сначала — что это не рок-н-ролл. Это было написано везде и всюду. Артем Троицкий написал: «Грязная вонючая попса в стане рок-н-ролла». Но я этого и хотел! Чтоб было так написано. Это было клево. Это была молодость. И, конечно, это был имидж: «Я буду так!» И я так проходил практически все восьмидесятые.В этих костюмах, в этом сталинском пальто, в этом кожаном, тридцать шестого года,огромном пальто, которое я называл «Лаврентий Палыч» и которое каждую осень, когда уже было холодно, я показательно вешал: брал веревку и выполнял ритуал —повешение Берии. До весны. Вот так. Это имидж, конечно. Потом это прошло. Это было клево. Это была хорошая игра, и она мне нравилась... И эта «Бригада С» с шрифтом из «Правды», и «Оркестр пролетарского джаза»...

— Ты придумал?

— Это придумал Леонид Осипович Утесов. Для идиотов. Я повторил это же для идиотов, и идиоты это схавали. Вот и все... Потом мода на дудки в группах, которая появилась в конце восьмидесятых: все вдруг стали играть с дудками. Это была провокация. Песня «Маленькая бэби», которая писалась специально как провокация, изначально как провокация,зная, что эта песня будет облита грязью. Чего я хотел? Я хотел, чтобы бабы задирали ноги в ресторанах под нее, а мужики жрали водку.Сразу же после этого —поток статей типа «грязная вонючая попса». А бабы стали задирать ноги, а мужики жрать водку. Идея сработала! И мне о-фи-генно это нравилось. Причем текст, который был написан специально идиотским, также как и «Звезда микрорайона», — этот текст специально писался как И-ДИ-О-ТИЗМ. Как звучит идиотизм?Что есть идиотизм? Это кич хрен знает в какой степени — мегакич. Но который подается на абсолютной серьезке, вопреки трем основополагающим принципам рок-н-ролла, сформулированным Иваном Охлобыстиным: трава зеленая, вода мокрая, а жизнь — говно. А здесь было: трава зеленая, вода мокрая, а жизнь — заебись! Провокация! Полная! Теперь это прошло, осталось в каких-то воспоминаниях, но эта идея жила десять лет. И умерла. Не может же вечно существовать одна идея.

— А цель?

— Это нормальная резвость молодости.

— Каприз?

— Конечно. Резвость.

— Никакой коммерческой подоплеки здесь не было? Привлечь к себе внимание через скандал?

— Нет, однозначно. Тогда внимание привлекалось самым примитивным образом.Тебя вязали и тут же забирали. Как и стиляг в пятидесятые или хиппоту в начале семидесятых. Все было просто. И в КГБ — как на работу. А потом: «Убирайся из страны.Убирайся к своим...» Как же они говорили? «Ты можешь выбирать между далекой, но близкой Сибирью или заграницей. Убирайся к своим западным дружкам». Вот так.Это нравилось. Или типа: «Ты фашист!» —говорили мне: меня же долгое время обвиняли в фашизме. «Почему? — спрашивал я.— У меня отец воевал, мама была в концлагере». Это правда. «Почему вы называете меня фашистом?» — «А почему ты ходишь в черной одежде?» — «Это костюм моего отца, он советский, фабрика «Красный Октябрь». — «Почему у тебя эта прическа?» — «Это русская прическа «бокс».— «Почему у тебя, как у нациста, белая рубашка?» — «Это китайская рубашка «Дружба». — «Почему у тебя этот галстук?» — «Это галстук из города Сочи. Он называется «пожар в джунглях». А вот здесь на лацкане — Ленин. Я — ле-ни-нец». Нравилось! Жизнь была идиотична, и этот идиотизм нравился, потому что приятно быть нормальным среди людей,которые тебя не любят только за то, что ты ТАКОЙ. Хотя всегда так. И сейчас: идут молодые ребята, а ведь их не любит постовои милиционер —за то,что они ТАКИЕ.Но это уже разные социальные группы и разный мен-та-литет, говоря современным языком.

— Для тебя это была провокация. А люберы, которые одевались примерно так же?

— Heт. Люберы одевались совершенно по-другому. Да, у них тоже советская кепка, но совершенно другая... У меня-то кепки были отцовские, послевоенные, которые носила вся страна, а они покупали кепки-пидорки за два двадцать. И вообще,любера возникли как потомки московской урлы, которая, как известно, ходила в телогрейках и кирзовых сапогах во всех районах. И все время билась или со стилягами, или с центровыми, или с модусами,или с хиппотой и так далее — все мы это помним. А потом появилась урла с «качалки». Точно такая же урла, которая оделась в клетчатое. Это тоже имидж. Социальный имидж. А почему Гитлер создал свою одежду? Вообще, революция всегда создавала свою одежду. Начиная от всяких философских штук и заканчивая единством формы. Вспомни тридцатые годы: парады физкультурников, массовость. Всегда создается форма. Сейчас — скинхеды. Раньше —хиппи. А здесь стоял вопрос о том, что так никто не ходит. И вдруг это понравилось.Но мне это понравилось не потому, что так никто не ходит, а потому, что нравилось все это: обериуты, Сережка Есенин,Мариенгоф...

— Тебе нравился в целом тот исторический период? Значит, ты не просто выдернул оттуда пиджак и галстук?

— Конечно. Я его до сих пор обожаю. И чем дольше живу, тем больше.

— А чем он тебе нравится все-таки? Я хочу понять твой пассеизм.

— Если говорить о предвоенном периоде, это... знаешь, как в фильме "А завтра была война", когда ожидание счастья — я не беру сейчас сталинские репрессии — романтическое ожидание счастья, еще не зная, что завтра скажут: «Сегодня в четыре часа утра бомбили Киев». Вот это ожидание, что все изменится к лучшему: закончилась гражданская война, paзpyxa, стройки, еще чуть-чуть, и мы заживем... И мы обнимаем любимых женщин, а завтра на фронт. «Летят журавли» — вот что. Чувство ожидания и дикое чувство жалости. Человеческой жалости. Так я к этому отношусь. Дальше — шестидесятые нравятся.Ужасно. Вообще, в принципе-то мне нравятся все времена, но почему-то отсчет начинаегся с тридцатых. И шестидесятые нравятся. Я даже думал: черт, почему я не был молод в шестидесятые? Я бы был лириком. Я бы не был физиком. Я бы читал стихи...

— К нашему прошлому ты относишься иначе, чем наша пресса.

— Я не могу относиться к прошлому, как наша пресса, потому что она ежедневна. А история вечна. Это же не чье-то прошлое, а наше, каждого из нас. Мы в том прошлом были еще не родившись. Были заложены там. Впрочем, как и в будущем.Мне нравятся те формы, потому что они были рождены... серебряным веком, может быть. В них еще присутствовал тот флёр начала века.

— Что-то затухающее? Последние закатные лучики?

— Да-да. И в то же время этот взрыв, который уже мы представляем. Это, то что ты уже не застал, и хочется это понюхать.

— Ты себя считаешь патриотом?

— Да. Конечно.

— Мы живем в великой стране?

— Да.

— И она была такой и двадцать лет назад, и пятьдесят?

— Да. Великая и несчастная.

— А что означает это твое чувство, которое ты поясняешь с помощью фильма «А завтра была война»? Есть какая-то параллель с сегодняшним днем? Есть ощущение, что нам завтра в четыре часа утра что-то скажут?

— Нет, у меня нет такого ощущения. Я говорил только об искусстве, о формах, которые мне близки.У меня другое ощущение по этому поводу, значительно более грустное. Мы спокоино завтракаем обедаем, ужинаем, попиваем кофеечек, курим,обнимаем любимых женщин, ругаем детишек за двойки,а в это время по телеку показывают мертвых людей,танки, трупы. Или эта ужасная передача "Дорожный патруль". И мы так быстро к этому привыкли. Это говорит о том, что мы все несправедливы. Не общество, не те кто над нами стоит а каждый из нас. Мы быстро привыкли к сухому закону и ко всему потом. Говорят, что после ядерной войны выживут только тараканы. Но мы тоже страшно живучи. И когда ловишь себя на этом,то начинаешь презирать себя. По-человечески презирать. С другой стороны — дикое бессилие. Оттого, что все одним миром мазаны. Не мы — хорошие, они — плохие , a именно все одинаковые. Вот ужас в чем. И отсюда это ощущение — "завтра была война". Мы все время на пороге живем Мы включаем телевизор, и ритуал приобщения к этому повторяется.

— И что будет с нами через десять лет? Ты пессимист?

— Ты что. Я оптимист. Я не о стране говорю, а о людях. Мы можем смотреть какой-нибудь Заир ити Югославию, ту же Америку — другие страны А это ощущение все равно будет.

— А на ситуацию в стране как ты смотришь? Это лето с выборами, о котором столько говорится сейчас... Что ты обо всем этом думаешь?

— Знаешь, лучше худой мир, чем хорошая война. И я не хочу в "десять-лет-назад". Ни за что. То, что сейчас происходит,— ужас и мерзость, но какое то движение есть. А значит, и жизнь.

— Значит, то, что происходит, необходимо?

— Необходимо и по-российски кроваво. Но не может быть, чтобы потом ничего небыло. Выкарабкаемся. Не может быть такого, чтобы не сумели. И не может быть, чтобы все вернулось. Потому, что Наше поколение все это видело, а молодежь... Они этого не видели но как то генетически и они это помнят. И не захотят назад. Кроме того, не может быть, чтобы в великой стране не появился наконец великии человек.Мы ведь примеряем страна к президенту,премьер-министру, императора — отождествляем страну с личностью. И хотя политика — «продажная девка истории», как говорил Вэ И Ленин рано или поздно приходит мудрый политик. Кстати, в нашей стране был такой человек, но мы его проморгали. Я думаю, что после его смерти ему будут ставить памятники.

— Кто же это?

— Я говорю о Горбачеве. Но этот человек не соответствует русскому менталитету. Он европейский политик. И еще: русские не любят проигравших, они любят их топтать.К сожалению. А тот человек, который придет... В нем будет, наверное, что-то и от Горбачева, и от Ельцина и что-то свое. Все равно это опыт. Заметь, о чем бы мы ни говорили сегодня, мы все время к прошлому возвращаемся. К нашему опыту. К кризисам каким-то. Во всем нужен всплеск, взрыв.Жизнь такова. Конечно, Россия никуда не денется. А эти игры... Сколько раз они были... В просвещенную Европу — когда выписывали себе французов в Тульскую губернию, чтобы они толстеньких дворянских дочек, которые с кучерами спали, учили французскому языку. В результате эти французы быстро обрусевали, а русский народ над ними потешался. Он ведь саркастичен, наш народ. Он вроде любит что-то, а потом делает такой прищур хитроватый: «А-а, блин...» Потому что уже тысячелетие как своя фишка существует. И она никуда не денется. Это же мощнейшая этническая культура. Она не может исчезнуть. Она может быть уничтожена специально, как Гитлер хотел, а какими-то иными историческими предпосылками, конечно, нет. Также как не исчезнет Китай или любая другая древнейшая культура, если уж они не исчезли, как другие древние народы. Индейцы, например, которых уничтожили конкистадоры.Так что прорвемся. Дураков не так много.

— Одно из условий прорыва — обращение к прошлому?

— С одной стороны. А с другой — дистанцирование интеллигенции от любой власти. Не заигрывать. А наша интеллигенция,к сожалению, действует не на пользу стране.

— Потому что ангажирована?

— Да.

— А что значит «наша» интеллигенция? Какой исторический период ты имеешь в виду?

— Современный. Когда научились задницу лизать.

— Если бы. тебя пригласили выступить в рамках избирательной кампании, ты бы отказался? Например, Горбачев, к которому ты относишься с уважением.

— Мне звонят чуть ли не каждый день.

— И что ты говоришь?

— Нет, конечно. Хотя я снялся в ролике Центризбиркома. Но это социальная реклама, чтобы люди шли на выборы. Для поднятия активности. Раньше я сам не ходил голосовать принципиально, а теперь я понимаю, что обязан это сделать. Как художник, я свободен, я не заангажирован, но как гражданин, я имею свою позицию. Я понимаю, что мой голос ничего не решит, но я чувствую,что должен это сделать. Иначе буду презирать себя. Потому что сейчас уже пришла пора. И что-то изменится.

Павел Давыдов.
Фото Льва Мелихова, Дмитрия Ловковского и Сергея Плевако.
Журнал "Медведь" № 6 /11 1996.

[назад публикации]