Гарик Сукачев: Есенин был рок-н-ролльным парнем, и я его люблю

Я помню, как купил первую пластинку «Бригады С», которая уже тогда, в 1987 году, полностью ассоциировалась со своим лидером — Гариком Сукачевым. «Бригада С» мне категорически не понравилась. Воспитанный в лучших традициях ленинградского рок-клуба, я не мог согласиться ни с ярмарочной, как мне тогда казалось, музыкой, ни, самое главное, с уровнем исполнения и звучания. С тех пор, как справедливо скажет Игорь во время нашей встречи, очень многое изменилось: он прочно вошел в мир кино — и как артист, и как режиссер, снявший два полнометражных фильма. Он уже много лет выступает под другим брэндом — «Неприкасаемые» и несколько раз менял коллектив. Мы записывали интервью в ночном клубе перед его концертом. Они играли вживую в нескольких метрах от меня — скрыть огрехи было невозможно, и это была музыка, как струна, без швов. Чистый драйв — как жизнь самого Гарика Сукачева.

— Игорь, у меня первый вопрос немного странный, но вы попробуйте на него как-то ответить. Есть много людей, которым рок-н-ролл не нужен, они прекрасно обходятся без него. Вопрос: зачем вообще нужен рок-н-ролл?

— Понятия не имею. Вопрос действительно странный. Замечательно, что существует огромное число людей, которым рок-н-ролл на фиг не нужен. По-моему, тут все правильно: одним нужен футбол, другим рок-музыка, третьи любят играть на гармошке, четвертые — драться, пятые — на рыбалку ходить. Иначе можно было бы ставить вопрос по-другому: а зачем вообще нужна человеческая жизнь? Зачем человеку рождаться?

— Никто пока не ответил на этот вопрос.

— Поэтому не знаю я — нужен, не нужен. Не мы с вами придумали рок-н-ролл, и существует он независимо от нас с вами. Просто так сложилось: в 1928 году изобрели электрогитару, и появилась электрическая музыка.

— Может, люди, которые не слушают рок-музыку, чего-то не понимают? Может, у них жизнь обделенная?

— Нет, у них замечательная жизнь. И они вправе о нас с вами, тех, кто любит рок-музыку, подумать так же — как о людях с обделенной жизнью. В любом случае тут нет никакой конфронтации. Есть выбор — и это замечательно. Есть право на привязанности, данное нам — не хочется говорить о Господе Боге, не такой уж ревностный я прихожанин, — просто данное свыше. Ни вам и не мне судить, кто чем обделен или нет. Вообще, нет судьи в этом смысле. Демократия не самое лучшее изобретение человечества, но, по крайней мере, в ней есть какое-никакое рациональное зерно. Она дает право на свободу личности. По сути, вы задаете мне вопрос: должна ли личность быть свободной? И если я начинаю судить людей, подвергать сомнению их свободу и право выбора, усики мои делаются вот такими (Гарик прикрывает пальцами собственные усики с двух сторон, оставляя видной лишь их середину. — Д.Е.), и я превращаюсь в Адольфа Гитлера.

Колбаса не была колбасее, а вода — жиже

— Недавно сразу по двум каналам прошел старый, 1987 года, фильм «Рок». И сравнительно молодой Гребенщиков, отвечая на вопрос, почему он стал заниматься этой музыкой, говорит: не было в стране больше ничего живого, никакого воздуха — только рок-н-ролл. Поэтому он там. Почему Гарик Сукачев занялся рок-н-роллом?

— Я не помню. Это было давно. Если вы хорошо знаете 1987 год, я сейчас упаду перед вами на колени и, целуя землю, скажу, что увидел первого святого.

— Игорь, вы рискуете, потому что я немного помню 1987 год.

— Вы идеализируете и себя, и то время. Вы не можете реально помнить то, что было вчера... Вы можете помнить только сегодня, только тот день, в котором вы существуете. Потому что вы независимо от своих желаний наполнены сегодняшними мыслями и действиями. И вы не можете быть наполнены ни вчерашним, ни завтрашним днем. С 1987 года прошло четырнадцать лет. Вы их прожили, и за эти годы много чего произошло. Поэтому и фильм «Рок» нельзя, на мой взгляд, рассматривать с точки зрения сегодняшнего дня: сегодняшний Борис Гребенщиков и образца 1987 года — это два разных человека.

— Игорь, ведь ваш отец — фронтовик. Разве он не живет прошлым?

— Подозреваю, что нет. Мой отец — нормально мыслящий крестьянский человек, со своей хорошей думкой в жизни. И за это я его глубоко уважаю и люблю. Чтобы мой отец гундел что-то про прошлое — упаси Господи, я такого никогда не слыхал. (...Женя, закажи нам кофеечку. Это — Женя, наш администратор.) То же касается моей мамы и всех моих друзей. Я на дух не переношу разговоры, что когда-то колбаса была колбасее, деревья — зеленее, а вода — жиже. Ничего подобного. Погода зимой в Москве всегда была отвратительной, лето — коротким, девушки — красивыми.

— Но огромное число людей сейчас живет прошлым. Они не правы?

— Да почему вы меня спрашиваете об этом? Почему я должен брать на себя ответ на этот вопрос? Я не священник и не Господь Бог. Как я могу знать — кто прав, а кто нет. Жить прошлым или жить будущим — это личное дело человека, и я не собираюсь вторгаться в чужие права. Мне бы со своими правами разобраться.

— А вопросы к себе есть?

— Конечно.

— Это вопросы какого порядка?

— Разнообразные...

— Например, зачем я родился? С этого мы начинали сегодня.

— Нет, конечно. Зачем родился — это глупо. Это я больным совсем должен быть, чтобы задавать себе такой вопрос. Я как раз очень счастлив, что родился на этот свет — жестокий и беспощадный. Счастлив, что я его посетил, живу в нем, что я современник многих событий, что я многое уже повидал в этой жизни и многое мне удастся еще повидать.

— Оставить след...

— Оставить след? Да, но я пока его еще не оставил, след пока тянется. Я надеюсь, смогу сказать, что оставил след, в весьма преклонном возрасте — если удастся не схлопотать инсульт и остаться в здравом рассудке...

— Стучим по дереву...

— ...как, скажем, моя любимая бабушка. Она дожила до ста лет и осталась в полном здравии. И умерла в одночасье. Хочу я жить сто лет или не хочу — черт его знает, но тем не менее на вопрос о следе я смогу ответить, только когда буду очень пожилым человеком... Оставил я след или его уже давным-давно замело.

— В ваших текстах — «Бей, проруха-судьба...», «Напои меня водой...» — есть совершенно очевидная, неприкрытая романтика. С другой стороны, есть исполнитель Гарик Сукачев, который, к примеру, на концерте микрофон себе в штаны засовывает. Это два разных человека?

— Почему? Один человек. «Все это рок-н-ролл» (эта фраза — некий девиз рок-н-ролла и строка из известной песни. — Д.Е.). Это один человек: инь и янь — борьба противоположностей. Только от плюса и минуса горит лампочка. Ни от двух плюсов, ни от двух минусов лампочка гореть не будет.

— А эти плюсы и минусы не попрекают друг друга, что кто-то из них не прав и делает что-то неправильно?

— Нет, в этом смысле я самодостаточен. Люблю фразу: я — тот автономный спутник Земли, который летает сам по себе, но время от времени подает сигнал. Так что у меня нет никаких предубеждений по поводу микрофона в штанах и прочего. Меня умиляет: у меня взрослый сын, заканчивает школу, скоро будет поступать куда-нибудь, а мне задают те же вопросы, что и двадцать лет назад. Видимо, за эти годы я не успел стать конформистом. И когда я вижу молодую шпану — рок-н-ролльную шпану я имею в виду, она вызывает у меня глубочайшую симпатию и любовь. Потому что я сам был, есть и буду таким человеком.

— Нам нужно определиться в понятиях: что такое шпана?

— Можно перечесть Есенина — там много об этом.

— А вы любите Есенина?

— Да, очень. И все связанное с фактами его жизни мне глубоко симпатично.

Есенина убили. А он обожал жизнь

— Мне кажется, факты жизни у вас как раз разные. Вы — однолюб, живете с единственной женой, с которой, кажется, еще в школе познакомились...

— Ну и что? Дело не в этом.

— ... а у Есенина было сто восемьдесят жен и самоубийство в 27 лет. Уж последнее вам должно быть совсем несвойственно, если вы, как говорите, любите жизнь.

— Есенина убили — давайте называть вещи своими именами. А он, я думаю, как раз обожал жизнь во всех ее проявлениях и глубоко смеялся над всеми предубеждениями, которые ходили вокруг его имени: его гнобили, если вы помните, все кому не лень, называли пьянью и деревенщиной. А он в ответ творил с Мариенгофом всякие веселые и беззаботные безобразия, плевал в потолок и был очень кайфовым рок-н-ролльным парнем. Люди этого не любят. Они считают, что ты должен кому-то принадлежать. И начинают задавать вопросы: кому ты принадлежишь? что такое рок? И так далее. На самом деле все эти вопросы — говно на палочке. Жизнь сама по себе — замечательная штука. И если мне хочется шалить, я буду шалить, и никто меня не остановит. Я не знаю, буду ли я снимать штаны, когда мне исполнится шестьдесят лет, но всегда есть место подвигу.

— Ну, снять штаны, наверно, подвиг условный?

— Подвиг — в кавычках. Я знаю, как вы напишете, поэтому давайте говорить дальше.

— Игорь, а снять сегодня кино в России — подвиг?

— Я не думал об этом. Любое большое дело зависит только от того, насколько велико желание его совершить. Все остальное — дешевая отмаза и не имеет никакого значения. То есть если кто-то хочет снимать кино, он должен идти и снимать. А дальше начинаются частности, которые никого, и его в том числе, не должны интересовать, если он выбрал этот путь. И тогда уж будь добр, дружочек, очень многие вещи — гордость, собственное мнение — сворачивай в трубочку и засовывай в известное место. Через себя иногда надо уметь перешагивать. Я умею это делать, хотя никогда не вступаю в конфликт со своей совестью.

— Но сейчас по улицам ходят толпы выпускников ВГИКа, которые родились, как они считают, чтобы снимать кино...

— И что же они не снимают? А сколько выпускников музыкальных училищ и консерваторий ходит? Почему же они не выступают? А я вот и снимаю, и выступаю.

— Они говорят: наше место занято выпускником липецкого культпросветучилища Сукачевым...

— Жень, что там у нас с кофе?

— Вас вообще интересуют мнения о себе? Или вам по барабану, что о вас думают?

— Мне абсолютно все равно. Мне важно, что думаю я сам о себе — с такими чувствами я делаю все в своей жизни. Хотя, конечно, доброе слово и кошке приятно. Оскорбить ведь можно взглядом, правда? Это несложно. Зачем я буду думать о том, что думают обо мне тряпки и ничтожества? Я сильный человек, который многое уже сделал в этой жизни и сделает еще. Диплом, бумажка, ничего не значит, вообще ничего. У Эйзенштейна, насколько я помню, не было кинематографического образования, хотя я, конечно, не сравниваю себя с Эйзенштейном. Существует огромное количество людей, которые что-то закончили и не стали никем, и есть масса народа, которая ничего не закончила и стала кем-то. Если я хочу что-то сделать, я сделаю все, чтобы это сделать. Между появившимся у меня желанием снимать кино и моей первой картиной — «Кризис среднего возраста» — одиннадцать лет. Это время, когда я самому себе доказывал, что очень хочу это делать. И все это время я не на диване лежал, а снимал клипы, делал передачу на телевидении, снимался в кино как актер, смотрел, как работает кинорежиссер. Чему меня культпросвет научил? Да ничему. Я приехал туда совершенно готовым человеком, прекрасно разбиравшимся в театре. Режиссуру, мастерство актера, пластику, этюд я знал лучше провинциальных преподавателей, пытавшихся учить меня. В той, советской стране мне нужна была эта бумажка — диплом. А сейчас мне уже не нужно ничего. Нужно знать только то, чем человек хочет заниматься.

Нужно не Шамбалу искать, а дело делать

— То есть дело в характере и желании, все остальное приложится?

— Конечно. Сколько из нас, нынешних музыкантов, начинали играть на гитаре на трех аккордах, подбирали «Битлз», «Роллинг Стоунз» — коряво, плохо, но делали это сами, по восемь-десять часов просиживая ежедневно. Кто-то стал известен, кто-то — нет. Это разве не учеба? Это гигантский труд, который человек сам себе выбирает. (Ребята, кофе мне налейте, пожалуйста... Я попросил сто лет назад.) Поэтому мне не жалко мальчиков и девочек, выпускников ВГИКа, которые стонут, что им не дают снимать. У них нет воли. Помните троих, прорывших подземный ход и сбежавших из Бутырки? Для меня эти три перца не жертвы свободы, убийц я ненавижу. Но это, конечно, огромная воля.

— Я читал в ваших интервью и сейчас убеждаюсь лично, что вы не очень-то подпускаете к себе. Можно я сделаю предположение, что вы, будучи человеком в душе ранимым, таким образом оберегаете свой внутренний мир от вторжений?

— Вопрос не ко мне, нужно спрашивать психоаналитика, которого у меня нет. Я думаю, мы здесь подходим к вопросу о характере. Я не знаю своего характера. Мне кажется, он абсолютно разный. Я вполне коммуникабельный человек, который не любит кричать на людей, не любит обижать их, хотя иногда приходится все это делать. Каждый из нас, и то, я думаю, не до конца, открыт только перед своим близким другом. Открытым до конца можно быть только перед самим собой.

— Если получится...

— Нужно стараться.

— Ваш дед погиб в первый день войны. В своем последнем фильме — «Праздник», который вы презентовали в конце весны, события тоже разворачиваются в первые дни войны. История деда как-то отразилась на идее фильма?

— Как парафраз — не более того. Я подозреваю, что не хотел снимать личного кино, и не снял его — так мне кажется. Но вообще я не люблю обсуждать, что мной двигало, потому что, если честно, не очень-то могу ответить себе на этот вопрос. Является ли «Праздник» моим личным переживанием? Да, конечно. Как для каждого человека, Великая Отечественная война много для меня значит. Она коснулась моей семьи и моей страны. А я — сын своей семьи и своей страны.

— Вы говорите как патриот. Но рок-н-ролл, которым вы занимаетесь, мне кажется, космополитичен по сути.

— Глупости это все. Упаси меня Господи от космополитизма.

— Скажите: я — патриот.

— Я — патриот. Я — русский и родину люблю.

— Игорь, а что хорошего в нашей с вами общей родине?

— Мне здесь хорошо. Здесь у меня все, а там ничего и никого. Вы видели какой-то город мира, где нет несчастных людей? Это Шамбала, что ли? Вы ее нашли? Что-то никому пока не удавалось.

— Шамбала — это в душе скорее...

— Я отношусь к этому совсем иначе. Нужно не Шамбалу искать, а делать свое дело и нести ответственность за все сделанное перед собой и самыми близкими людьми.

— Близкие люди — кто они? Жена? Сын?

— Их достаточно.

— Иван Охлобыстин — близкий человек?

— Да... Друг моего сердца — Ваня Охлобыстин, душевнейший, добрейший человек. Такие люди, как Ваня, раз в сто лет рождаются.

— Вы от клубных концертов получаете удовольствие? Или это финансовая необходимость?

— Нет, когда мы играем в клубах, я получаю громадное удовольствие — больше, чем когда мы играем на стадионах.

— Непонятно мне. В клубах ведь совсем другие люди, часто далекие от рок-музыки.

— Я подозреваю, что мы не играем рок-музыку и не имеем к ней никакого отношения — я имею в виду нашу группу «Неприкасаемые». Я не знаю, как называется то, что мы делаем — наверное, просто музыка. А люди — везде люди.

— Вы пятнадцать минут назад сказали такую фразу: я могу переступить через себя, если нужно. Какие это ситуации?

— Когда нужно принимать решение, которое повлияет на работу. То есть я могу разговаривать с человеком, который мне крайне неприятен, но он никогда об этом не узнает. Я могу идти на определенные компромиссы, хотя вся душа будет протестовать против этого. Но другая часть моей души будет говорить, что это делать необходимо. Да, я умею переступать через свою гордыню.

— Вы считаете себя человеком стильным, модным?

— В современном понимании этого слова — вряд ли.

— Деньги большое значение в вашей жизни имеют?

— Деньги? Наверное, большое... Да. Конечно.

— Если бы у вас сейчас был открытый счет в банке — сколько нужно, столько и бери, вы стали бы выступать в клубе?

— Конечно. Я бы нашел, куда применить открытый счет в банке — нашел бы дело, которое можно сделать на эти деньги. И выступал бы по-прежнему в клубах и других местах.

— Игорь, можно я к началу разговора вернусь? Вы можете сейчас ответить на вопрос: цель жизни?

— Вы задали вопрос, на который я как раз могу ответить совершенно четко. Цель жизни — сделать все возможное из того, что я могу сделать. И максимально реализоваться. И я не имею права этого не сделать — потому что мне Богом дадено. Я отдаю себе в этом отчет.

— Реализоваться ради чего?

— Ради себя и ради людей, конечно. Музыка, искусство — это публичные вещи, а право людей — взять это или не взять, любить или не любить. Но это дар, который не я сам себе придумал — я к этому вполне серьезно отношусь всю свою жизнь.

— Я уточню: к себе серьезно относитесь?

— Я к себе отношусь жестоко, беспощадно даже. Я себя не люблю, по крайней мере, стараюсь не любить. Хотя иногда говорю: ай да Игоречек, ай да сукин сын. Кофе хотите?

Дмитрий Ежков, "Собеседник", 02.10.01

[назад публикации]