Я абсолютно московский человек

Питер и Москва - Москва и Питер. Похоже, я начала чувствовать душу Москвы. Поскольку по натуре я не турист, город для меня - не столько стены и музеи, сколько люди, его населяющие. И уже много лет, когда речь заходит о Москве, я вспоминаю Гарика со всеми его историями, принципами и сомнениями. И Москва мне начинает нравиться, потому что Гарик и есть Москва - во всяком случае, её часть. И его залихватская фраза: "Я подарю тебе Москву, поскорей приезжай!" - не пустые слова, а желание и готовность поделиться тем, что он любит и в чём знает толк.

- Гарик, в Питере ты и НЕПРИКАСАЕМЫЕ - крайне редкие гости. Премьера фильма "Кризис Среднего Возраста" прошла на "ура", а вот концертные отношения не особо складываются. Как ты думаешь, почему?

— Не могу сказать, что я очень стремлюсь сложить эти отношения. Думаю, они никогда не сложатся. Потому что всё-таки я абсолютно московский человек, совершенно не совпадаю с Питером и никогда с ним не совпаду. Несмотря на то, что моя мама отсюда, у меня здесь много родственников. И, тем не менее, не могу сказать, что мне здесь комфортно. Я однажды сказал девушке, которую сильно любил, когда мы гуляли по Петропавловской крепости, что, пожалуй,в этом городе хорошо влюбляться и умирать. Это абсолютно не соответствует моему характеру. Я - жизнеутверждающий пьяница. Не могу сказать, что меня тяготит этот город. Несмотря на то, что здесь живут мои друзья - ты, Кирилл (Миллер - С. Л.), АУКЦЫОН, Саша Баширов... Майк здесь жил, с которым мы по-товарищески любили друг друга. Много можно назвать людей, мне приятных, которых я обожаю, но сердце моё в Москве. При этом во мне нет никакого противостояния: Москва - Питер, рок-н-ролл - не рок-н-ролл. Для меня эти понятия ничего не значат. Единственное, конечно, хотелось бы сыграть... Последние годы нам не очень везло с устроителями концертов в Питере... Жаль, что вся страна увидела группу НЕПРИКАСАЕМЫЕ в её "золотом", реальном составе, а Питер так и не увидел, и теперь это уже невозможно. Думаю, что мы сыграем, конечно, но звучать будем уже по-другому. Мы стараемся не обманывать публику в её ожиданиях. Концерт длится обычно больше двух часов, мы охотно играем песни,о которых люди нас просят.

— Одно время ты часто говорил, что вторую часть жизни решил посвятить кинематографу...

Ответ: Гарик: Человек предполагает - Бог располагает. Был бы рад и счастлив снимать кино много, постоянно. Но кинематограф - вещь тяжелая, сложная, зависит от огромных бюджетов, долгих предварительных процессов, от общения с очень неприятными, как правило, людьми, от доказываний, унижений. Это не получается. С другой стороны, это заблуждение сродни тому, когда ездишь за границу, возвращаешься и думаешь: "А, фигня, вернусь через месяц". А может пройти пять лет. Это такая эйфория. Вот я сейчас сделал работу - я знаю кинопроизводство, продюсеров, людей, которые могут ориентировать картину, отношения с ними неплохие, появился опыт, и теперь мне должно быть легче. Ничего подобного. Всё остаётся по-прежнему, то есть - тяжело.

—
Ответ: Кроме того, хочется играть концерты. Иногда не хочется играть вообще, а иногда хочется играть много и получить вот это ощущение, этот "наркотик". Если я пишу стихи - рождаются мелодии, приходят какие-то идеи. А раз так, то надо собирать ребят. Потом, Саня Скляр периодически выпускает потрясающие альбомы, которые меня сметают со страшной силой и подвигают к новым идеям. Он является для меня большим провокатором - в хорошем смысле. То, что он делает, я просто обожаю.

— За последнее время появилось несколько новых альбомов...

Ответ: Гарик: Во-первых, вышел саундтрэк к фильму "Кризис среднего возраста". Это мои песни и пьесы к фильму, а также песня Сани Скляра "Аргентина", музыкальная тема, которую написал DJ Грув и "Летка-Енька" в исполнении Ивана Охлобыстина. Еще радиосингл и третий альбом группы НЕПРИКАСАЕМЫЕ - "Города, Где После Дождя Дымится Асфальт". Внутренне мы его посвящали Толику Крупнову, оказалось, что и Лёше Ермолину. Он умер 2 августа - остановилось сердце... Умер потрясающий музыкант, мы столько лет были вместе. Словосочетание " невосполнимая потеря" приобретает абсолютно реальный смысл. И конечно, я понимаю, что через какое-то время найду себе саксофониста, но ту форму, которую играл Лёша и которую играли мы... От неё опять ушёл кусочек, навсегда и безвозвратно.

—
Ответ: В записи также принимали участие Алик Кувезин, Саня Казанков... Мы сыграли четыре джема, два - ударных. Все очень веселились. И казалось, что в этом альбоме есть какое-то противопоставление тому вечному для меня, внутри меня, что происходит вокруг, о чем поёт Алик... И этот город, который мимо нас, и мы мимо него. Я оставил в альбоме все разговоры между песнями на записи. Мы его писали, и нам казалось, что альбом будет светлый! Когда Лёша умер, мы собрались у меня, послушали и сказали друг другу: какой мрачный альбом мы записали! И там последние слова как раз Лёшкины. Он говорит: "Ну, всё понятно". И всё.

— А что за концерт вышел на CD?
Ответ: Гарик: Концерт во МХАТе. Он долго лежал, с 96-го года. Не было времени, потом - денег, чтобы всё это сделать, потом желания,потом пришло столетие МХАТа. И я подумал: может, это всё и неплохо, даже символично. Тем более - этот концерт московская публика помнит до сих пор, о нём говорят, считают его событием в культурной жизни Москвы. Я Олегу Николаевичу Ефремову подарил этот компакт-диск - он был растроган. Мне было очень приятно.

— А каково ощущение от выступления именно на этой сцене, которая хранит следы великих?

— Это невозможно передать! Работая во МХАТе в качестве режиссера в "Злодейке или Крике дельфина", а сейчас с Михаилом Ефремовым со спектаклем "Максимильян Столпник", я всё время сижу то на месте Станиславского, то на месте Немировича-Данченко. Это режиссерские места, я сажусь туда не потому, что там эти таблички, а потому, что это самые удобные места для режиссёра - они в центре зала. И что-то внутри периодически звенит. Это место гениев, место русской национальной культуры... И сам Камергерский, где сиживали Есенин с Мариенгофом, куда приходили обэриуты... Вообще место, где находится МХАТ - одно из самых энергетических мест в Москве, у него потрясающее биополе. Для меня играть там было почётно, я испытывал гордость. Концерт длился больше трёх часов, там был огромный театральный бис, люди встали, и я в конце разревелся. Было здорово. Мне хотелось передать эту театральную атмосферу, и кажется - она там есть.

—

— Читал несколько рецензий на этот альбом, и в некоторых сквозит мысль, что он очень длинный, что Гарик хотел показать всё, на что способен, и два с половиной часа для CD - много, начинаешь уставать. Ещё пару недель назад я думал - такая точка зрения, наверно, справедлива. Теперь я думаю, что те люди, которых уже нет в живых, играют там и много, и так, как уже никто никогда не сможет сыграть. Для меня какие-то точки отсчёта в жизни в очередной раз поменялись. Недавно играли в клубе " Свалка", подошла девушка с грустным лицом и сказала: " Знаете, я не могу это слушать, потому, что для меня это всё - Москва, и мне всё время хочется вернуться назад. Я живу в ЮАР".

— Для меня Москва - это песни Окуджавы, атмосфера фильма "Покровские Ворота" Михаила Казакова, но я остаюсь в Москве гостем. Ты же знаешь столицу изнутри. Какой у неё характер?

— Всё-таки я думаю - это добродушный город. Конечно, там всего понамешано - стрельбы, всякого ужаса, как и везде. Но всё равно, каким он был у Гиляровского описан - таким и остался, как ни странно. Трудно передать эту специфику московских взаимоотношений. Гуляние по улицам, разговоры... Есть в этом городе какая-то открытость и хорошее раздолбайство. Оно может быть совсем пьяное, зачастую с драками на свадьбах... и в то же время очень задушевное.

— Недавно осуществилась твоя давнишняя мечта - поселиться внутри Кольца, в центре старой Москвы. Как там тебе живётся?

— Мне там нравится и не нравится одновременно. Ещё не привык. Я прожил половину своей жизни на окраинах.Там другой уклад, нежели в центре.Человек как кошка - сильно привыкает к месту.

—
Ответ: Мне очень нравятся Сретенка и Рождественский бульвар. Меня уже знают в каких-то магазинчиках, барчиках, со мной здороваются. Я показываю друзьям переулочки, которые знаю. Центр Москвы живёт по старомосковским законам. Там даже говор отличается от окраин:

— Вы на нашей местности проживаете?
— Да. На Рождественке.

— Клёво! Мне очень нравится. Ещё не привык, но я привыкну. Уж раз я там начал что-то писать - значит всё, покатило. Я стал замечать какие-то вещи, происходящие во дворике, интересные истории. Раньше я их наблюдал из окна хрущёвки. Кроме того - это район художников. Тоже достаточно специальный народ.

— У каждого поколения есть герои. которые олицетворяют понятия Ум, Честь и Совесть. Таким человеком для нескольких поколений стал Владимир Семёнович Высоцкий.И магнетизм его песен таков, что рано или поздно накатывает на наших современников непреодолимое желание взять эти аккорды и произнести эти слова. "Татуировка" и "Банька По-Белому" были спеты тобой в собственных альбомах, через какое-то время ты пришёл к "Коням Привередливым". Меняется ли твоё отношение к его песням?

— Да. Отношение меняется, оно становится всё глубже. Нет щенячьего преклонения, как в юности. Начинаешь въезжать всё больше. Становясь старше, понимаешь многое, что говорит человек твоего возраста. Почему Высоцкий? Не знаю... Потому что люблю. Может быть, я сейчас похвастаюсь... но близкие друзья Высоцкого, те, кто его хорошо знал, говорят, что у меня много интонаций Высоцкого - при том, что мои стихи совершенно не похожи на его. В позапрошлом году, после нашего выступления во дворике Высоцкого, отец Владимира Семёновича, ныне покойный, сказал мне: "Вовка был бы твоим другом". Мне было очень приятно.

—

— Высоцкий ведь тоже москвич прежде всего. Не могу сказать, что для меня очень много значит Окуджава. Какие-то вещи мне жутко нравятся, какие-то проходят мимо ушей. И я знаю - он был представителем эстетской интеллигенции, которая абсолютно не знала, что такое рабочий класс. То есть она априори знала, что рабочий точит на заводе какую-то болванку, потом приходит с работы... Но что у него внутри? Есть у Окуджавы песня о том, что Арбата, который он любил, больше нет, его снесли, и там живут чужие люди, враги. Когда я ее впервые услышал, у меня это вызвало чувство отторжения. Я подумал - ведь там живут люди, и они ни в чём не виноваты, они не отнимали ни у кого ничей Арбат... Понимаешь? А Высоцкий любил безоговорочно всех людей и понимал их.

— Меня всегда потрясало, что, пока его официально не показали на всю страну в кино и по ТВ, абсолютно все слои населения считали его своим: подводники - подводником, альпинисты - альпинистом и т. д.

— Да-да, в Высоцком это было, любовь ко всем безотносительно. Такие чистые понятия добра и зла, справедливости и несправедливости. Как Ванька Охлобыстин говорил обо мне: "Гарыныч, сколько бы ты ни пытался доказывать им, что ты энциклопедически образованный человек, они всё равно будут держать тебя за пэтэушника, потому что им это приятно". Высоцкий ни кого ни за кого не держал... Мы с тобой не знали его, мы не были его друзьями и не можем сказать, каким он был. Конечно, все мы не просты, у каждого свои "тараканы". А то, что выливается на бумагу, потом поётся - у человека внутри, то, что он, может быть, не делает, но к чему стремится и чего хочет. Это его построение мира. Не каким он его построил, а каким его видит или хотел бы видеть.

— Гарик, вопрос к тебе как к "жизнеутверждающему пьянице": периоды, когда ты решаешь сильно расслабиться, у тебя больше забирают или дают?

— И то и другое, наверное. С одной стороны, я ощущаю всю полноту жизни и понимаю, что никак не изменился. С другой - думаю, что я взрослый человек и должен измениться, и это ужас, мерзость. Такая борьба. Ненависть к себе потом возникает жуткая, богоискательство... Как у всех алкашей. Но, как сказал мне однажды Каменченко: "Раз это с тобой происходит, значит, это тебе необходимо". Вот и всё. Ведь я сплю у чужих людей, меня возят бесплатно на машинах, привозят домой, поят водкой, кормят... И я даже не помню, как их зовут. Со мной разговаривает о детях какая-то женщина, пока её муж бежит в ближайшую палатку за водкой, а вливать я в себя начинаю литрами и пью сутками, ору какие-то песни... Играю с трёхлетними детьми, глажу собак, которых я, в общем-то, не очень люблю, и они меня не кусают... Потом я сижу и пью с бомжами на газетах...

— А потом всё заканчивается.

— Да. А потом всё во мне начинает кричать: "Нет!" Всё заканчивается, и я ненавижу то, что со мной произошло, и иногда рождаются самые лучшие стихи. У меня есть ощущение, что в эти времена я как раз и живу той жизнью, о которой пишу. То есть сам и есть та пьянь, которая валяется в луже. Это абсолютно не символ. Может быть, так быть должно, а может быть, и нет. Я ненавижу свой алкоголизм, потому что знаю, что это прямой путь в могилу. Мне нельзя, я потом начинаю жутко болеть.Это целый комплекс - с одной стороны, хочешь обнять весь мир, а с другой очень хочется ударить по роже, если тебя ударили по плечу. Одновременные чувства, абсолютно взаимоисключающие.

— Что бы ты ответил человеку, который бы сказал, что ты продался попсе?

— Скорее всего, я ничего не ответил бы. Мои друзья, близкие - они никогда этого не скажут, потому что они хорошо знают меня, а я их. Я - кошка, которая гуляет сама по себе. И я себя не ассоциирую с каким-то определённым социальным заговором, течением в искусстве или разновидностью его. Для меня в поп-, в рок-музыке, в живописи, в кино есть какие-то люди, чьё творчество вызывает тошноту, а есть люди, которые вызывают глубокое уважение. Мнение - всего лишь мнение, и мне важен подход - каким образом я к этому отношусь и что я сам думаю по этому поводу.И еще нельзя нравиться всем. Есть такая старая отговорка: "Если уж Иисус не всем нравится, то что обо мне-то, грешном?"

—

— И Алла Борисовна, которую я просто обожаю как певицу великую, человека потрясающего, которая стольким людям в жизни помогла, которая просто - Хорошая Баба. И всё своим горбом. Откровенная, честная, не играла с Кремлём, ничего этого... И везде своя история.

—

— Мне довелось в жизни встретиться с таким количеством выдающихся и гениальных людей, что этого бы хватило на несколько жизней. А я с ними говорил, общался, со многими дружил, многие любили меня, многих любил я. И это великое счастье. Пожалуйста, я могу кому угодно продаться. Можно сказать - попам продался, исламским фундаменталистам. Да кому угодно. Это всего лишь слова, и они ничего не значат - для меня, по крайней мере.

01.1999, Света ЛОСЕВА (ФУЗЗ )

[назад публикации]